Уроки Елены Макаровой

Глина с характером. Алексей Ляльчук

Глина с характером

Алексей Лельчук

Художественное творчество ребенка до восьми лет не имеет ничего общего с идеей создания «художественного произведения» или воспроизведения реальности. Дети до восьми лет в своих работах выражают образы своего внутреннего мира. Воспроизвести окружающие вещи или события маленький ребенок может только так, как он его понял и почувствовал. Рисунки и другие художественные работы маленьких детей — это своего рода телеграф, по которому они транслируют во внешний мир свое внутреннее состояние. Кроме того, пытаясь воспроизвести на бумаге или в глине то, что ребенок увидел и узнал об окружающем мире, он закрепляет свои знания, привыкает к ним, осваивается в новых понятиях или событиях.

 

Читать всю статью

 

 

Игра в глину

Алексей Лельчук

Обычно считается, что глина — это материал для декоративно-прикладного творчества, и из нее нужно делать поделки, сувениры и украшения.

Но глина — это и прекрасный материал для детских игр. Пока она влажная и пластичная, с ней можно играть, как с песком в песочнице, строя из нее все необходимое для игры, не боясь сломать или испортить.

 

Читать всю статью

 

Алексей Лельчук. О пользе несовершенства

Когда я служил на сборах в израильской армии в 1999 году, я читал и конспектировал статью Д. С. Лихачева «Барокко в русской литературе XVIII века». Ежегодные армейские сборы в Израиле ? дело неутомительное. Восемь часов в сутки в течение четырех недель я крутил баранку бронированного джипа, сопровождая гражданские автобусы по оккупированной территории, а потом еще восемь или шестнадцать часов мог предаваться любым формам отдыха. Вот, например, что я выписал (жирный шрифт мой):

 

стр. 432 (номера страниц по сборнику издательства «Алетейа»)

Красота эстетического единства жизни настолько покоряла иногда людей нового времени, что всегда и во всех странах, особенно в период господства романтизма, находились поборники старины, стремившиеся возродить это эстетическое единство жизни по крайней мере в собственном бытовом укладе и собственных художественных произведениях. Но никогда еще ни один из людей нового времени не достигал этого.

Это объясняется в первую очередь тем, что единство художественного стиля в средние века не достигалось, а сохранялось, оно было традиционным.

Как бы ни было грустно признавать романтически настроенным поклонникам национальной старины, они в конце концов вынуждены были понять, что единство стиля в средние века существовало благодаря некоторой эстетической негибкости людей того времени. Она способствовала проведению в жизнь единого начала.

Художник творит свое произведение, подчиняя его единому ритму, единому духу, художественному «модулю», подчиняя и форму, и содержание общим художественным «мерностям», объединяя внешнее и внутреннее, идею и ее воплощение определенными и повторяющимися или сходными приемами.

Читатель, зритель, слушатель должны произвести известное усилие, чтобы обнаружить это художественное единство, воспроизвести, повторить в своем сознании тот вечно действующий творческий акт, который лежит в основе любого произведения искусства.

Творческий акт воспринимающего произведение искусства ? это сотворчество, и он далеко не легок. Мы хорошо знаем, что восприятие многих произведений искусства требует серьезной эстетической подготовки, своего рода тренировки, знаний и гибкости эстетического сознания. Это признается в музыке (в отношении так называемой серьезной музыки), хотя не всегда признается для живописи, скульптуры, поэзии.

Стилистические каноны и этикет облегчали не только творчество, но и восприятие, так что художники могли себе позволить закладывать в свои произведения некоторые стилистические препятствия, чтобы сделать их восприятие творческим. Так, в романских и готических зданиях есть некоторая поверхностная асимметрия, заставляющая зрителя восстанавливать в своем творческом воображении их более глубокую внутреннюю симметричность.

Тут я вспомнил высказывание одной художницы, которое она, вероятно, тоже где-то вычитала: «Чтоб создать уникальное, не бойся повторять повторяемое».

стр. 435

Подлинная романская постройка имеет слегка асимметричные порталы, разноразмерные окна, слегка различные колонны из разного камня и с разными капителями.

В подлинной готике фланкирующие западный вход башни различны, имеют даже разную высоту. Эти различия, конечно, не выходят за известные пределы, позволяя зрителю угадывать идеальную форму. Но в псевдоготике и псевдогерманском стиле XIX века этих различий нет.

Нарочитое несовершенство поверхностной формы подчеркивало совершенство той идеальной формы, которую вскрывал в произведении искусства с помощью творческого акта зритель. Произведение искусства не инертно созерцается зрителем или слушается ? оно активно «отвоевывается» зрителем, читателем, слушателем.

Привычность и обычность эстетического кода позволяют менее строго следовать точности воплощения стиля. От этого чаще, чем в новое время, в средневековом искусстве нарушения симметрии и ритма, менее тщательно соблюдаются пропорции, «грубее» и небрежнее форма, обобщеннее и условнее изображение. И эта небрежность необходима, ибо без нее не может в полной мере осуществляться сотворчество. Эти неточности зависят не от случайных причин ? не от несовершенства техники, как думают некоторые искусствоведы, и не от того, что отдельные детали выполнялись разными мастерами при отсутствии строгих указаний, как пытаются утверждать другие. Они имеют эстетическое обоснование.

 

стр. 437

Красота является как новое в пределах старого. Абсолютно новое «не узнается». Соотношение нового и старого все время меняется: с увеличением гибкости и «интеллигентности» эстетического сознания доля нового становится все больше.

 

Эти рассуждения тронули меня еще и потому, что как раз перед израильской армией я провел два месяца в центре Европы, в частности, в Вене, и насмотрелся и на остатки готики, и на пышные дворцы XVIII и XIX веков. Готика мне понравилась, дворцы ? нет. На готику хотелось смотреть еще и еще, дворцы мне представлялись расставленными по лужайкам огромными тортами, создававшими приторное ощущение. В конце концов разонравилось и величественное здание венской ратуши, которое, как я понял, прочитав Лихачева, представляет собой прекрасный пример поздней псевдоготики.

Отслужив месяц в израильской армии, я почти сразу уехал в Прагу, где прожил месяца три. Однажды, проезжая на трамвае через Вацлавскую площадь, я осознал, что безумная разновкусица стоящих на ней домов совершенно не режет глаз. По крайней мере, не так уж сильно режет глаз; по крайней мере, гораздо меньше, чем, казалось бы, должна была бы резать глаз. Я вспомнил Лихачева и, добравшись до дома, записал такие наблюдения:

 

Существует идея ? гармонично устроенная площадь. У каждого в голове она есть, и то, что мы видим, мы меряем по этой идее. И, по Лихачеву, с удовольствием игнорируем или перевариваем частные отклонения, например, что все дома разные: разных стилей, времен и цветов. «С удовольствием» ? потому что каждому приятно осознать, что он может отличить существенные признаки гармонии от несущественных частностей. Успешное сотворчество всегда доставляет чувство удовлетворения и удовольствия.

Каждый дом в одном себе реализует эту общую идею архитектурной гармонии целой площади. В принципе, по одному дому можно застроить целую площадь. И это иногда делалось: диктаторами или императорами. Император стремится (и имеет средства) достичь абсолютной гармонии, он хочет преодолеть частную разобщенность отдельных домов и делает как будто прогрессивный шаг ? строит целую площадь как один архитектурный ансамбль. Но, вычищая частные отклонения от гармонии, он тем самым вдруг убивает саму гармонию ? все слишком цельные ансамбли выглядят помпезно и мертво.

 

А вот что мне пришло в голову сейчас:

 

Разумеется, эта схема работает и в обратную сторону. Историки и искусствоведы обычно в обратную сторону ее и используют, когда говорят об имперском стиле. Тоталитарная власть любит строить ансамбли в едином стиле, потому что они не требуют от зрителя сотворчества, от которого один шаг до творчества, от которого один шаг до революции. Разумеется, в качестве единого стиля диктатор всегда выбирает величественный. Так что зритель оказывается под двойным давлением: с одной стороны, помпезное величие давит на психику, с другой стороны, абсолютная симметрия душит творческий подход. (Курьезным исключением из этого правила является гостиница «Москва» на Манежной площади в Москве. Архитектурный проект вполне тоталитарен, но в силу известных обстоятельств крылья здания орнаментированы немного по разному. Так что гостиница имеет хоть и помпезный, но вполне домашний вид.)

Всякий закон можно научиться использовать во зло. Но сам этот закон не обязательно злой. Бездушной может оказаться не только площадь диктатора, но и архитектурный ансамбль, построенный из самых благородных побуждений.

Что же тогда мы скажем про современную архитектуру, которая часто абсолютно симметрична из самых чистых эстетических побуждений?

 

Над этим вопросом, дорогой читатель, я советую Вам задуматься самостоятельно, прежде чем Вы прочтете мое мнение. Чтобы не дать Вам сразу же начать читать ответ, я вставлю еще одно свое архитектурное наблюдение, не имеющее отношения к теме:

 

Проезжая однажды мимо строящегося небоскреба в Тель-Авиве, я обратил внимание на интересную закономерность ? гигантские здания всегда красивы. Мелкие, средние и большие здания могут быть хороши собой или уродливы, в зависимости от таланта архитектора, но гигантские сооружения ? небоскребы, мосты, башни ? всегда выглядят на удивление гармонично. Похоже, что причина этого в том, что проектировщик гигантского сооружения очень ограничен в своих фантазиях ? в первую очередь ему нужно бороться с гравитацией, следовать вполне определенным законам механики и отсекать все приходящие в его художественную голову излишества. А человеческое эстетическое чувство как раз и настроено на эти законы механики и воспринимает их как красивые, живые.

Тут можно вспомнить техническую архитектуру начала ХХ века ? ажурные конструкции вокзалов и выставочных павильонов из металла, которые проектировались без участия архитекторов; их строили чистые механики. Поколения восхищаются их стройностью и изяществом, хотя возвышенная форма арок и подвесов была изначально продиктована только соображениями устойчивости и прочности.

Видимо, в этом причина нашего восхищения старой архитектурой, например, готикой, ее живой формой и композиционной целостностью. Зодчие прошлого были гораздо более ограничены в средствах и материалах, и не могли давать слишком много воли своей склонной к ошибкам человеческой фантазии.

 

Вот так! А теперь, если Вы призадумались над вопросом на предыдущей странице, то можете прочесть мое мнение о симметричности современной архитектуры:

 

Конечно, над нами нет диктатора, но современное технократическое сознание городского жителя тоталитарно ровно настолько, насколько симметричны окружающие нас дома и вещи. Советская пропаганда обзывала Запад «обществом потребления». Имелось в виду потребление колбасы. Слава Богу, мы перестали обижаться на Запад за колбасу. Но термин «общество потребления» все равно применим как никогда и к Западу, и к России. Только потребление надо иметь в виду не материальное, а духовное. В культуре индустриального общества нет места для сотворчества зрителя-читателя-слушателя.

 

Дальше мне нужно обратиться с разными словами к читателям, живущим в России, и к тем, кто живет в Европе и Америке. Россиянам я сказал бы вот что:

 

Одинаковые панельные коробки ? это, разумеется, признак тоталитарности советского мышления. Все мы находимся под этим прессом, и это очень плохо. Но некоторые из нас четко распознают эти коробки как уродливо однообразные и внутренне восстают против этого. Ругают их при любом удобном случае, стараются от них бежать на природу, строят в воображении воздушные замки и так далее. Таким образом, эти некоторые очень активно осуществляют сотворчество, в данном случае антитворчество, в восприятии советской архитектуры. Важно не то, что нас окружает, а то, как мы к этому относимся. Если бы все мы были совершенно задавлены тоталитаризмом, то при переселении на Запад наши люди не могли бы конкурировать с туземцами в творческих областях. А ведь конкурируют, и очень успешно. Потому что это именно та тонкая прослойка, чьи творческие способности не давились, а подстегивались унынием советского окружения.

 

Экс-россиянам я сказал бы примерно следующее:

 

А вы, господа, по большей части не замечаете, что окружающий вас город не так уж намного более разнообразен, чем тот, в котором вы жили в России. Он другой ? да, вы чувствуете эффект новизны; но в нем почти столько же одинаковых унылых коробок (или одинаково веселых, что почти то же самое), которые точно так же не дают вам возможности созерцательного сотворчества. Даже построить в своем воображении простенький воздушный замок вам не так-то просто, ведь у вас под рукой всегда куча журналов и реклам, где все возможные замки уже построены.

 

Как же так, ? скажете Вы, ? а авангард и сюрреализм?! А здания нарочито неправильной формы, которыми гордится каждый известный архитектор? А современная абстрактная живопись? Ведь там недоговорено всё. Вот где поле для сотворчества!

 

В том-то и дело, что «известный архитектор». Неправильность перестала быть нормой, вся серийная продукция симметрична. Мы это терпим, но серьезному художнику настолько не хватает повседневной асимметрии, что он вынужден ? сознательно или подсознательно ? нарочно ее творить, пытаясь одним огромным куском утолить длительное недоедание. Но публика, отвыкшая сотворчествовать, уже не готова воспринимать асимметрию как нормальное явление. Она не может откликнуться на спокойное приглашение чуть-чуть поработать собственным воображением, которого нет. Она воспринимает это как оскорбление, или, по крайней мере, как бестактность. Современная публика хочет все видеть и знать здесь и сейчас.

И тут наше сверх-гибкое, сверх-развитое, все перевидавшее сознание находит парадоксальный выход: оскорбление, о котором заранее объявлено, как именно о будущем оскорблении, перестает быть оскорблением. Оно становится понятным здесь и сейчас и, следовательно, безопасным и не требующим дальнейшей работы зрительской души. Таким образом, голодное по асимметрии восприятие публики тоже получает свою порцию неправильности, но не в виде «нового в пределах старого», как написано у Лихачева, и как было в прошлые века, а в виде концентрированного хаоса.

Есть еще один вид борьбы современного художника с сотворческим бессилием публики: произведения искусства, прямо приглашающие зрителя участвовать в творческом процессе. Это театры с рядами кресел на сцене, скульптурные инсталляции с вертящимися ручками и нажимающимися кнопками, книги с пропусками и скачками в сюжете и так далее. Но так ли это ново? Ведь предок театра, религиозный ритуал, не делил участников на актеров и зрителей; предки живописи, боевая раскраска и наскальные рисунки, выполнялись каждым, кто хотел остаться живым на войне или на охоте; а предок скульптуры, глиняный кувшин, каждый заказывал себе у гончара на свой вкус. Когда-то мы от этого ушли, и теперь вспоминаем. Новое ? это хорошо забытое старое. Соединяя этот афоризм с высказыванием Лихачева, получаем, что красота ? это хорошо забытое старое в пределах еще не забытого старого. Красиво?

Но и абстрактная живопись, и авангардный театр ? это лишь редкие события в жизни обычного человека. На то время, пока он погружается в произведение искусства, он имеет возможность сотворчествовать, однако, в повседневной жизни он имеет дело только с симметричными вещами. Этим его жизнь принципиально отличается от жизни средневекового человека, который был постоянно окружен вещами, приглашающими к посильному сотворчеству. Современный человек живет в гораздо более экстремальных эстетических условиях. Временами он окружен чистым совершенством, не требующим никаких усилий для восприятия, а временами оказывается один на один с полнейшим хаосом.

 

На слове «хаос», дорогой читатель, заканчивается теория, от которой никуда не денешься. Этого слова не избежать, рассуждая о современной культуре, и я изложил один из путей к нему. Что делать с ним дальше, куда идти от него? У каждого свои чувства и предчувствия. Мои чувства кажутся мне настолько же внутренне обоснованными, насколько и только что изложенная теория. Но многим людям, с которыми я ими делился, они кажутся слишком категоричными и вовсе не верными. Так что я не буду их здесь приводить. Оставлю место для Вашего сотворчества, читатель!

 

2002 г.

 

 
 
 
 
Воспроизведение материалов сайта только с прямой активной ссылкой на сайт www.mydetstvo.com