–Слушайте, вы тут учительница? — распихивая всех на своем пути, в класс
вваливается толстая седая старуха. — Скажите ей, если она их не наденет,
я ее водить не буду! — Старуха подталкивает ко мне рыжую девочку лет
пяти. Та молча, склонив набок голову, стоит передо мной; зрачок левого
глаза уплыл вглубь за ширму-переносицу.

— Ей без очков нельзя, залепила глаз, так она пластырь содрала!

— Идите, я разберусь, — успокаиваю я бабушку, но та не успокаивается.

— С ней разберешься! Не ребенок, а изверг! Хочешь как лучше,
стараешься для нее...

Рыжая девочка в черном рабочем халатике и в рыжих рейтузах,
сосборенных на коленях, молча кусает губы, трет крошечными
пальчиками дужки торчащих из кармана очков. Пережидает,
когда все это кончится: бабушкина речь, чужие дети, чужие
взрослые.

Наконец, взрослые покидают класс, уводят с собой шумную
бабушку.

— Как тебя зовут? — спрашиваю рыженькую, усаживая ее на лавку
рядом с детьми.

— Надя, — выдыхает.

— А где твой пластилин?

— Нету.

— А что ты умеешь лепить?

— Ничего.

Я выбегаю из класса, отыскиваю в родительской толпе мужчину-очкарика и
привожу его к детям.

— Посмотрите, правда, красивый дядя!

— Красивый, — соглашаются.

— А теперь снимите очки.

Дядя послушно снимает очки, смотрит на нас близоруким беспомощным
взглядом.

— Плохо без очков, наденьте их, пожалуйста.

Дядя, скорее всего, чей-то родитель, послушно выполняет мою просьбу. Правильный
мне попался дядя.

— А теперь дядя снова красивый, правда?

Надя достает очки из кармана.

— Большое спасибо, — благодарю я дядю, — вы знаете, я мечтаю об очках. Попросила
доктора, а он сказал, что очки надо заслужить, они выдаются только
заслуженным.

Надя насаживает на нос-кнопку очки с толстыми стеклами, победоносно оглядывает
детей — она заслужила это право.

Бабушка Нади тяжело дышит, она похожа на бегемота, лишенного естественной
среды обитания.

— Скажу по секрету, чтобы между нами, раз уж вы нашли к ней подход... Надя
растет без отца и матери, все на моих руках. — Бабушка показывает мне
свои вздутые водянистые пальцы. — Отца мы не знаем, мать из тюрьмы не
выходит.

Надя трется подбородком о мой бок, видно, не первый раз выслушивает эту
историю.

— А теперь вот с очками! Один глаз совсем слабый, другой получше. Прописали
хороший пластырем заклеивать, так с этим пластырем, мама родная! Я вам
принесу, может, вы ей заклеите. Я ее в интернат сдам, маленько вот глаза подправим...
Сейчас-то куда ее, на английский?

Бабушка хватает Надю за руку, тащит ее за собой, а та упирается, смотрит на
меня. Мне становится стыдно. Но отчего? В чем я провинилась?

 — Урок, между прочим, начался, а вы не идете, — укоряет меня родительница.

— Все дети одинаковые, а если это ваша знакомая, занимайтесь с ней в нерабочее
время.

Интересно, чья это мама? Разглядываю детей, все такие милые...

За окном ураган, ветер сшибает с деревьев последние листья, гонит темные
облака.

В дверном стекле — рыжая голова. Надя сбежала с английского. Раскрываю
перед ней дверь, иди, лепи.

Надя садится за стол. Подперев подбородок ладонями, смотрит на меня. Она
выбрала меня в мамы, так почему же я не беру ее в дочки?

— Сюда нельзя, — слышу я тот же суровый голос, — это студия эстетического
воспитания, а не проходной двор!

— Да нужна нам эта студия! — огрызается Надина бабушка.

— Вот и не водите! Английский сорвали, теперь нашей группе лепку срываете.
На каком таком основании ваша девочка вперлась в нашу группу? Везде блат.

Не слышать бы их!

Низко склонив голову над столом, Надя мнет пластилин. Мнет и приговаривает:
«Кошка, нет, не кошка. Это же Дюймовочка...»

Кажется, она не слышит, о чем мы говорим, все силы уходят у нее на то, чтобы
разглядеть мелкие формы. Знать бы, что Надя сбежит с английского, я бы придумала
«великанскую» тему.

— Кто же тебя научил так хорошо лепить? — спрашиваю.

— Вы, — выдыхает. У нее вся речь на выдохе. А так посмотришь, девочка как
девочка, не хуже других — плотненькая, румяная, разве что косенькая да губы
грызет.

— И музыкальные пропустила, и английский, а это ведь важные предметы для
развития, — увещевала бабушка Надю, но та ни в какую не соглашалась со
мной расставаться.

— А где вы живете? — спрашивает Надя, видя, как спешно я убираю класс после
уроков, значит, ухожу, а куда, далеко от нее или нет?

— Тут рядом.

— А это все ваши ученики слепили, дети? — рассматривает скульптуры на
полках.

— Да.

— И я так смогу?

— Да.

— А завтра будет?

Засыпает меня вопросами, я отвечаю односложно, пытаюсь навести порядок,
чтобы поскорее уйти домой, к своим собственным детям. А она смотрит на меня
не отрываясь.

— Ну все, пошли! — Закрываю класс на ключ и бегу. — До субботы!

В субботу Надя не пришла. И на следующей неделе не пришла. Вот ведь наказание!
Подняла заявления, нашла бабушкино: «Я такая-то, такая-то, обязуюсь
ежемесячно вносить плату за обучение в размере 12 рублей». Телефон дан соседский.

Соседка подозвала бабушку к телефону.

— Болеем мы, болеем, — говорит, да не верится.

— Приводите Надю, пожалуйста, лепка ей необходима, для глаз. Приводите
только ко мне, бесплатно.

— Ой, спасибо, я вас отблагодарю, колбаски подкину хорошенькой.

— Ничего мне не надо! — кричу на старуху. — Приводите сегодня же!

Ровно через час бежит ко мне рыженькая, у самых ног роняет коробку с пластилином.

Ползаем с ней по полу, собираем брикеты в коробку. Надино личико близко-
близко к моему, сквозь нежную розовую кожу проглядывают побледневшие
веснушки, карие глаза блестят сквозь толстые стекла очков, такая жалость заклеивать
ей глаз, но надо.

— А вы сами мне будете заклеивать? — угадала мои мысли. — Сейчас?

Послушно подставляет личико, следит косым глазом за тем, как я обрезаю
пластырь.

— А вы далеко живете? — Она теперь так боится меня потерять. — А кто вас
учил лепить? — спрашивает, помогая мне прилаживать к глазу оправу с пластырем.

— У меня тоже была учительница, и мы с ней до сих пор дружим. Часто встречаемся.

 

Улыбается счастливой улыбкой (а глаз-то залеплен, и видно, как мешает ей
эта блямба), какую радужную перспективу я перед ней открыла — дружить всю
жизнь!

— А когда будет можно, вы сами это отлепите, да?

— Конечно. Ну, пошли заниматься.

В те дни, когда я работала, бабушка приводила Надю в десять, а уводила в два
часа дня. Группы сменяли одна другую, менялись занятия, дети, а Надя лепила,
низко склонившись над дощечкой с пластилином. Временами она подымала на
меня глаза, желая убедиться, я здесь, с ней, я о ней не забыла, и снова утыкалась
в лепку. Ей все равно было что делать, лишь бы при мне.

Надя слепила из глины лебедя. Лебедей лепить легко. Вытянул шею из комка,
загнул крючком — готово. Но она на этом не остановилась. Сделала пирамиду,
водрузила на ее острие лебедя, расправила ему крылья, выгнула стрелой шею
— лети лебедь, лети!

Лебедь воспарил и замер. До сих пор он пытается взлететь с подвесной полки
в моей комнате.

Нас с Надей разлучили. Кому-то из родителей не понравилось, что Надя ходит
только на лепку и занимается в разных группах. Разнюхали, что бабушка не
платит, настрочили жалобу. И Нади в студии не стало.

Я позвонила бабушкиной соседке. Та отказалась позвать ее к телефону. Я спросила
адрес. Соседка повесила трубку.

И вот жизнь дарит последний шанс. Я вижу Надину бабушку в магазине, стоит в
очереди за творогом. Я подошла к ней, она от меня отвернулась.

— Лучше б вас не было! Сколько слез пролито, сколько подушек заревано, а ей
надо нервы беречь. Нервы с глазами связаны.

— Приходите с Надей ко мне домой. Просто так приходите. Я запишу вам адрес
и телефон. Пожалуйста!

Бабушка кивнула. Но этот кивок ничего не означал. А я снова спешила. Забирать
сына из школы. Первые дни, он может растеряться, что меня нет, расплачется.
А сын-то мой! Мне его жалко.

— А вы далеко отсюда живете? — спрашиваю и, как иглой пронзает: «Вопрос-то
— тот, Надин!»

Ничего не ответила, махнула рукой, мол, какая вам разница.

— Хотите, я буду сама к вам ходить, заниматься с Надей...

— Нечего ребенка бередить. Поиграли и бросили, а для нее травма!

Что на это ответишь?!

Прошло много лет. Если бы мы встретились сейчас на улице, то наверняка не
узнали бы друг друга. А я все ищу глазами ту маленькую, рыженькую девочку
с залепленным пластырем глазом, девочку, которой двигала одна любовь, ничего
больше. Стоит, бывало, выкатив пузо вперед, стоптанные ботинки носками
внутрь, смотрит, задрав рыжую голову, а в косящем глазе мольба — только
пусть мы не потеряемся и будем как вы со своей учительницей (которую я
выдумала) всегда-всегда вместе.