Полутемная комната. Над огромным столом — оранжевый китайский абажур
с шелковыми кистями. За окном бушует ветер. А здесь тепло, от белой
кафельной печи струятся волны теплого воздуха. Но что самое интересное — на
столе лежат комки коричневого шоколада. Я украдкой облизываю тот, что ближе
ко мне. Безвкусный.

— Это пластилин, — объясняет воспитательница. — Сегодня мы будем лепить.

— Лепить? Я не умею лепить.

— А ты посмотри, что другие делают.

Смотрю. Другие отщипывают от больших кусков малюсенькие, возят ладонями
по столу, и из-под них выползают тонкие змеи. Я отщипнула от большого кусочка
маленький и принялась его раскатывать.

— Получилось!!!

На мой крик прибежала воспитательница и похвалила меня.

— Ну и что, — говорит девочка, сидящая со мной по соседству.

Я ногтем разрезаю змее рот, нажимаю внутри пальцами.

— Язык.

— Это жало, а не язык, — поправляет девочка.

Мне все равно. У меня настоящая змея. Вот так.

И началось: я слепливала все со всем: камень с ватой — получалась голова
с волосами или с бородой, как посмотреть; палки с шариками — получались
цветы, бутоны; флаконы из-под духов с пластилиновыми кругами — получался
человек без рук, без ног.

— Ее кто-нибудь учил? — интересовались гости, разглядывая мои изделия.

— Нет, это она сама, — отвечали гордые родители.

Наверное, в тот момент я светилась, как фосфорные бусы во тьме.

И еще одна история.

В Баку на соседней с нами улице располагался исторический музей. Впервые
мы пошли туда с тетей Марой, попросту Маркой. Мне было пять
лет, а тете — десять.

В больших просторных залах стояли стенды с фотографиями раскопок
в Старом Городе. Холодно, скучно и неинтересно.

 — Нечего было увязываться, — цыкнула на меня
Марка.

Я обиделась и пошла в другой зал. Там-то и ждало
меня чудо.

За стеклом, в нише, сидели два маленьких
сапожника (в Баку они назывались «башмачники
») и пытались вбить маленькими молоточками
микроскопические гвозди в подошвы.

Я стояла, как вкопанная, и ждала, когда же старички-сапожники
в каракулевых папахах, с настоящими усами
и в настоящей одежде, вобьют, наконец, гвозди
в подошвы, но они не шевелились.

 — Как это сделано? — спросила я
Марку.

 — Почем я знаю, — отозвалась она,
и эхо повторило: «почем я знаю?»

А вот и наш вечерний бульвар с фонарями у центрального входа. Настоящий
бульвар, с фонтанами, фуникулером и светящимися огоньками.

— Это макет, — объяснила Марка, — ничего особенного. Все настоящее, только
маленькое.

С тех пор меня не оставляла мысль о макете.

В это время в Баку открылось первое кафе-автомат для матери и ребенка. Мы
пошли туда всей семьей.

Прямо при входе на стене были выпуклые стеклянные ниши, в них ярусами стояли
тарелки с едой. Опустишь монету в щелку, нажмешь на кнопку и один ярус
опускается вниз. Перед тобой — тарелка с кашей. Меня это потрясло.

Дома я принялась сооружать кафе. Дня три я лепила столы, стулья и посетителей
в разных позах. Но как же сделать автоматы? Люди были в размер мизинца,
значит, автоматы должны быть величиной с ноготь. Это была скрупулезная
работа!

У меня вышел макет. И дело не в том, что все было маленьким, — мне удалось
передать остановленность движения: кто-то поднес ложку ко рту и замер, кто-
то отодвинул стул, чтобы сесть, и застыл на месте...

Период освоения мира через лепку был, наверное, самым счастливым
в жизни. Он кончился в восьмом классе Суриковской школы.
Мы лепили череп, он стоял на станке в центре класса. Нужно было
не перелепливать, а «прочувствовать форму и передать ее конструктивно
». Делать нечего — я набрала глину и стала ковырять
в ней пальцем. Мысль о том, что в каждом из нас, под кожей,
находится эта костлявая штуковина, отравляла всякое желание
лепить.

— Не так лепишь, отойди, — чья-то рука отпихивает меня от станка.
Чужие руки быстро лепили череп. Чужие уста произнесли тираду о
том, что к скульптуре надо подходить конструктивно.

Я попробовала следовать этому совету, тоже не годится.

— Ближе к натуре, не выдумывай. На композиции сочиняй что хочешь, а
здесь надо изучать пропорции.

Но и на композиции посочинять не удалось. Оказывается, в скульптуре
главное цельность, в ней нет места неоправданным пустотам. Компоновать
фигуры нужно так, чтобы они не смотрелись разобщенно.
Цельней, цельней, цельней, обобщенней, обобщенней, обобщенней!
А мне нравились макеты, где все было необобщенное, а настоящее,
только маленькое.

Годы учебы принесли свои плоды. Вылепленная с натуры обнаженная
девушка крепко стоит на ногах, копия «Дискобола» —
один к одному, многофигурная композиция на свободную тему к
шестидесятипятилетию советской власти не имеет в себе «неоправданных
пустот».

А на душе пустота. Вполне оправданная. Словно бы руки мои
оглохли. На помощь пришли дети. Стоило мне войти в класс и
притронуться к пластилину, и он заговорил. Мы слушаем его — и
лепим.