–А жнаете, фто я вам сейчас шкажу? — Большой пунцовый рот с шипением
и свистом выталкивает слова. Мыслей у Гоши — полная голова. Она
у него большая — еле держится на тонкой шее, клонится то к одному плечу, то
к другому. — У нас в павке штаит Баба Яга и вовк. Девевянные. А ешли б они
были нафтоящие, то все бы люди сбежали. Вот.

— Но ты-то их не боишься?

— Не-ет, они же не вывые! А вы мовете шлепить Бабу Ягу? — Зрачки расширяются,
карие глаза чернеют. — Шлепите мне, повавуста, Бабу Ягу, нафтоящую!

Детей в Гошиной группе много, только успевай поворачиваться, а Гоша меня
постоянно отвлекает. Рассказываю детям сказку про двух друзей-великанов,
а сама леплю Бабу Ягу, по Гошиному заказу. Ставлю ее перед Гошей, отхожу к другому
столу, помогаю детям размять пластилин.

— На этих великанов гору пластилина надо, — ропщут.

Пусть, пусть попробуют сначала истратить гору. Потом я объясню им, что дело
не в количестве пластилина, а в пропорциях: если к большому туловищу приставить
маленькую голову, получится великан.

Кто-то плачет. Оборачиваюсь — Гоша.

— Жалепите ее, жалепите!

Превращаю Бабу Ягу в лепешку.

— Гоша ты мой. Гоша, зачем же ты попросил...

— А она шнова не вылежет? — показывает на смятую Бабу Ягу.

— Никаких Баб Яг на свете не бывает, — смеются дети, а Гоше страшно. Он даже
вылепленного крокодила боится.

Показываю, как лепится крокодил.

Гоша повторяет за мной все движения, приговаривает: «Вот он рашкрыл пашть...
» и как отбросит от себя крокодила. «Жакройте, жакройте ему рот!» Он уже
боится произнести «пасть». Заменяет на «рот».

Играем в кошки-мышки. Гоша вжался в стену, глазами, полными ужаса, смотрит
он на нашу веселую беготню.

— Гоша, мы же играем! — Я затеяла эти кошки-мышки для того, чтобы обратить
внимание детей на характер движения, а то они лепят все застывшее.

— Шейчас, поймают, шейчас, — шепчет. — Не хочу, не хочу, не хочу, — закрывает
руками глаза.

Приходится прекратить игру.

Когда Гоше ниоткуда не грозит опасность, на него нисходит блаженный покой.
Верхние веки наплывают на зрачки, покрывают их до середины, улыбка застывает
в витых углах рта, обнажаются крупные передние зубы с расщелиной посредине.
Гоша о чем-то грезит, он где-то там, где нам не бывать.

— А вы жнаете фто? — говорит мне Гоша доверительно. — Когда я вырофту, мне
купят флейту, нафтоящую. Я увже умею швиштеть. Фше флейтифты должны уметь
швиштеть. Хотите пошвищу?

Закрыв глаза и запрокинув голову, Гоша высвистывает знакомую мелодию из
пластинки «Играет Франциско Гойя», у нас она есть, и мы ее часто слушаем. Большой
рот собран в трубочку, Гоша перебирает пальцами, играет на воображаемой
флейте, настоящую-то ему подарят, когда он вырастет!

— Шбився, — вздыхает Гоша, хотя никто не заметил сбива. — Жубы уштали. Шкорей
бы вырашти! — мечтает он.

— Я — Гошина мама, — говорит мне женщина в летах. Видно, ее многие принимают
за бабушку, и потому она, представляясь, делает акцент на слове «мама».
Желтая кожа обтягивает резкие скулы, тусклые глаза в темных запавших глазницах,
но рот живой, полнокровный, Гошин. — Хотела спросить, как он у вас себя
ведет. А то на него все педагоги жалуются.

— Ваш Гоша уникум! Он нам сегодня такой концерт устроил.

— Это он может, — улыбается мама. — А можно, я вас до дому провожу? Очень
нужно поговорить... Гошу оставлю на гардеробе, у Ольги Павловны.

Видно, обжились они в школе. Успели подружиться с вахтершей. А к ней подход нужен.
Одной рукой гладит, другой — бьет. Значит, подстроились под ту руку, что гладит.

Ольга Павловна сухая, неразговорчивая. Недавно она похоронила мужа, тяжело
ей одной, вот и устроилась вахтершей в школу Искусств. Школа большая, шумная,
— сотня педагогов и тысяча детей. Отовсюду музыка, трубы трубят, барабаны гремят.
На художественном отделении хоть и тихо, зато от красок и глины в туалетах
то и дело случаются засоры. За всем надо уследить, у всех сменку проверить,
а тут малышня под ногами вертится. Выбежал ребенок с занятия, а мамы нет.
Кто его успокоит? Ольга Павловна. Для это припасены конфеты: «Угощайся! А
явится мамаша, мы ей всыпем!» Идеальная утешительница! Только что ребенок
рыдал от страха, что мама никогда не придет, а теперь думает, что будет, когда
она придет, ей же всыпят!

— Я вам такое рашшкажу, — говорит Гоша Ольге Павловне.

— Ты-то, говорун, — треплет Гошу за кудрявый вихор, а сама жестом показывает:
идите, идите, присмотрю.

Гошина мама застегнула на все пуговицы жиденькое пальтецо с облезшим каракулевым
воротником, повязала платок на голову и все равно ежится, бедняга,
холодно ей.

— Может, не надо меня провожать?

— Да нет, сейчас угреюсь. Мы ж к вам из Мытищ ездим.

Из Мытищ! Полтора часа на двух электричках. Ненормальная мать!

— Это меня с недосыпу колотит. Поколотит, поколотит — и отпустит. Ночами таксопарк
мою, через сутки, днем убираю в квартирах и еще в горкоме с семи до
девяти. Гошу с собой беру, он полы помогает натирать. Встаем в полседьмого,
Гоша просыпается первым, торопит, нервничает, что опоздаем. Если вам рассказать,
как он рос...

— А ночью он с кем?

— Мы живем в коммуналке, если что, соседи подойдут. А так-то он спит хорошо.
Только условия у нас плохие. Гоша до трех лет в кроватке сидел, ползать негде
было. И говорить начал поздно...

— А в садик он ходит?

— Нет, мы с ним не расстаемся. Жизнь моя прошла в пустоте, Гоша — единственное,
что у меня есть. Мне страшно за него. — Тревожный свет вспыхивает
в глубоких глазницах. — Он слишком впечатлительный! Я все детские
книги сначала сама просматриваю, чтоб в них ничего страшного не было,
музыку тоже перебираю — он ведь чуть что — и в плач. Так мне за него
тревожно. Вы уж его особо не балуйте, а то как прилипнет. Ой, я вас задерживаю...

Мы пришли. Что сказать Гошиной маме. Не тревожьтесь, тогда и он успокоится.
От этого ей только страшней станет. Как не тревожиться, если тревожно? Ей самой
нужна помощь. Позвать ее к нам? Накормить, отогреть... «Вы меня приручили,
так несите ответственность за прирученных», — написала мне в письме
одна девочка. Но ответственность не делится пополам — 50% на 50%. Ответственность
у каждого стопроцентная.

— Может, зайдете на полчасика?

— Да что вы! С пустыми руками! Спасибо большое, в другой раз. В нашу дыру и не
пригласишь! А Гоша так любит общество, с трудом домой его увожу. В электричке
засыпает, с Ленинградского на Ярославский переношу его на руках. Благо,
платформы рядом.

— Как же вы тащите такого здорового парня?

— Ничего, он голову на мое плечо положит, шею руками обовьет и спит.

Ради Гоши гнет она спину в таксопарке и горкоме, подрабатывает уборкой в квартирах.
Она не жертва любви, она — сама любовь.

На новогодний праздник Гоша явился в коричневом комбинезоне, на голове
шапка в виде шлема, на ней серебряные звездочки из фольги.

— Вше мама шдевава, — сияет он, демонстрируя мне флейту, обклеенную разноцветными
блестками, и сапоги с красными картонными ботфортами.

Гоша-принц наигрывал на флейте, будил снежинок и зайцев от зимнего сна.
Казалось, так и потечет Гошина жизнь в блеске серебряных звезд, жизнь сказочного
принца, музыканта, мальчика не от мира сего.

Прошло два года. Гоша поступил на духовое отделение. Из карапуза, который
боялся Бабы-Яги и крокодила, он превратился в худощавого мальчика. Большие
карие глаза обросли длинными ресницами, пунцовый рот заполнился белыми,
чуть кривоватыми зубами.

А мама сдала. Привезет Гошу на урок, прижмется боком к батарее в фойе и дре-
млет. У них теперь большая комната, умерла старушка-соседка, и горсовет разрешил
«неполной семье» занять старушкины хоромы. Гошина мама сделала ре-
монт и купила пианино в рассрочку.

— Шли бы в раздевалку да и прикорнули, — приглашает Ольга Павловна Гошину
маму. — Это ж какая ломотня из Мытищ возить. Чайку согреем, — жалеет ее
Ольга Павловна. — Вы б не разрешали Гоше после урока болтаться, позанимался
— и домой, а то бродит по лепкам-рисованиям.

— Пусть! Это для него отдушина.

Отдушина... Ею должна была стать для Гоши музыка.

Забежит в наш класс и уставится на малышей. Слово бы пытается найти среди
них того себя, маленького. И все глядит и глядит на них большими растерянными
глазами. Нету. Ну, я пошел. Иногда спросит:

— Можно полепить?

Я рассказываю детям, что Гоша умеет играть на настоящей флейте.

— Сыграй нам, Гоша!

— Да нет, я лучше полеплю. — А сам мнет глину, мнет, мнет, до тех пор, пока она
не начнет крошиться.

— Гоша, а как ты в школе учишься?

— Да так, иногда колы, иногда колы в кавычках.

— А с ребятами дерешься?

— Иногда дерусь... А что?

Карие глаза вопросительно глядят из-под длинных ресниц.

Я беру его за руки. Они холодные и потные.

— Гош, чего бы сейчас хотел, больше-пребольше всего?

— Стать маленьким, — выпаливает на одном дыхании, — чтобы было, как тогда.

— А помнишь, ты мечтал скорее вырасти, чтобы тебе подарили настоящую
флейту.

Гоша вертит флейту в руках, смотрит на нее, как бы оценивая, — тот ли это пре-
дмет, ради которого стоило запродать детство? Почему он хочет снова стать ма

леньким? «Маленьким» ему жилось нелегко: всего боялся, чуть что — в слезы.
А теперь и флейта есть, и драться научился.

Я ставлю нашу любимую пластинку. Гоша прижался спиной к батарее, как мама,
перебирает тонкими пальцами по столу, наигрывает. Глаза полузакрыты, рот вытянут
в трубочку. Тихое насвистывание сопровождает гитарную игру Франциско
Гойи. Я выключаю проигрыватель, а мелодия длится, ее выдувает из себя Гоша.
Замолк, встряхнул головой, улыбнулся, словно бы пробуждаясь от блаженного
сна, сунул флейту под мышку.

— Ну я пойду тогда, хорошо?

— Гош, а ты знаешь, на кого ты похож?

— На маму.

— На клоуна! С градусником-флейтой под мышкой. Давай мерить температуру
флейтой! Ну-ка дудни!

— Это я сейчас, — сказал Гоша и дуднул. — Высокая! А сейчас будет нормальная.
— Дуднул потише. — А теперь вообще ноль температуры. — Поднес флейту ко
рту, подумал, повернул другой стороной. — Больному конец!

Малыши налепили «флейт» и тоже стали «мерить температуру».

— Можно, я позову маму и мы покажем музыкальную больницу, можно? — спросил
он меня.

Номер с музыкальной больницей прошел на ура.

— Я клоуном буду, — заявляет Гоша маме.

— Буиш-буиш, — поддакивает трехлетняя Сонечка, — буиш-буиш.