От автора — «Атафтара». Звучит плохо, но зато это принятая форма обра-
щения, своего рода сигнал. Сейчас автор объяснит сам себе, кто он такой
и что он хотел сказать.

А может, так:

К читателю

Звучит лучше, вектор направлен на объект. Автор обращается к читателю.

Или так:

От автора к читателю

Звучит напевно. Но выглядит глупо. Как графа «от кого — к кому».

Оставим все как есть. Пусть уж автор расскажет, что с ним стряслось, почему он
(в данном случае она, то есть я) преподает лепку и рассказывает разные истории,
иногда веселые, а иногда даже очень печальные.

В детстве я несколько лет провела в больнице. В нескольких километрах от станции
Турист за высоким забором стояли, раскиданные по лесной территории, корпуса.
Ходячие жили в одном корпусе, а лежачие — в другом. «Школа» находилась
в «лежачем» корпусе. Там же была и палата для маленьких калек.

После уроков я отправлялась к ним устраивать «театр». Мы разыгрывали спектакли
«на руках», роли исполняли пальцы. Указательный: «Здрасьте-здрасьте»,
Большой: «Ура!» Два указательных (беседа): «Как дела? Хорошо. Сейчас придет
комиссия, прячьтесь!» Пальцы сжимаются в кулак. Средний (вылезая из кулака):
«А где же дети?» Все пальцы встают: «А вот они мы!» Средний: «Какие хорошие
дети, а что вы здесь делаете?» Все пальцы двигаются: «Мы играем!» И т.д. и т. п.
Стоило мне появиться на пороге, как дети выставляли руки из-под одеял и ждали,
сейчас начнется!

Потом папа привез мне пластилин. Руки у калек непослушные. И я лепила их руками.
Это доставляло им неимоверное наслаждение. Вместо пальцев мы стали
играть с «шариками», «колбасками» и «лепешками», и, надо сказать, наши спектакли
стали куда разнообразней. Ведь шарик — это и голова, и мяч, и солнце,
и полная луна, колбаска — это ствол, и змея, лепешка — это шапка, и поле,
и облако.

Я лепила для них макеты. Лес. Море. Город. Все как настоящее, только маленькое.
Рассказывала сказки о жизни — про прозрачные сосульки над входом в корпус,
про пегую лошадь, которая привозит им в телеге молоко в больших бидонах.

 «Как они будут жить, когда тебя выпишут? — спросила меня как-то соседка по
больничной койке. — Зря ты их к себе приучила».

Что будет, когда меня выпишут? Эта мысль отравляла всю радость.

В свои неполных одиннадцать лет я была поставлена перед дилеммой, которую
спустя четверть века мне помогла решить Фридл.

За эту четверть века я успела получить высшее образование, выйти замуж, ро-
дить двоих детей, проработать 10 лет с малышами, написать и опубликовать
шесть первых книг, четыре из них — о детях и их творчестве.

Все это происходило в Советском Союзе, в одной большой тюрьме, внутри которой
можно было перемещаться, но покидать ее было нельзя. Границу СССР
имели право пересекать лишь те, кому доверяли «органы».

Образование было государственным и бесплатным, с единой программой и единым
набором учебников. Но думающие учителя не перевелись. Изгнанные из

государственной системы или покинувшие ее по собственной воле, они, как
первохристиане, учили детей в катакомбах — жэковских подвалах, районных
клубах и «уголках живой природы».

В 70-х годах стараниями Б.И. Будницкого, директора музыкальной школы в Химках,
возникла «Студия эстетического воспитания» для детей от 3 до 7 лет. Там
и началась моя лепка.

Нас было пятеро педагогов — по логике, иностранному языку, живописи, ритмике
и лепке. 250 малышей, 15 групп. Каждое занятие длилось полчаса, занимались
мы дважды в неделю, группы переходили из класса в класс. Мы изобретали
велосипед, хотя представляли себе, что в магической стране под названием
ЗАГРАНИЦА есть все, и на нашем «велосипеде» там уже вовсю ездят. Но мы себя
недооценивали. Мы-таки создали за пять лет свою школу, просто нам не дали в
ней работать.

Например, Рамзия Камалова, педагог по логике, переплюнула саму Монтессори.
На секретном заводе, где работал ее муж, специально для нашей студии были
изготовлены большущие разноцветные пластиковые кубы, шары, пирамиды и конусы.
Малыши играли с ними и внутри них, то есть физически обживали и изучали
пространство геометрических форм. Этот сенсорный опыт закреплялся в работе
с конструктором, составленным из тех самых элементарных форм.

Мы играли. Всматривались и вслушивались в детей. Обсуждали после занятий
каждого ребенка. Это было невероятно живым процессом. И он приносил «побочные
» результаты. Дети вдруг избавлялись от заикания, невротических тиков,
у гиперактивных детей налаживалась концентрация внимания, неуверенные
становились более уверенными и т.д.

Детей все прибывало, и это насторожило чиновников из Минпроса (где утвержденные
методики?) и горком (где идеология?). Машина заработала. Сначала
уволили директора, затем нас.

Мы с Рамзией нашли убежище в клубе «Современник». Через 3 года история повторилась.
Студия была закрыта, скульптуры переломаны, рисунки разорваны.

При советской системе детей надо было с малолетства приучать к неволе, вводить
в рамки. А мы их из рамок выводили. Система этого допустить не могла.

Как-то мне в руки попал каталог детских рисунков из концлагеря Терезин. Рисунки
из концлагеря — и поразительное ощущение свободы. Что за парадокс? «С детьми
работала Фридл Дикер-Брандейс, она спасала их души уроками рисования».
Кто такая эта Фридл? У кого узнать? Может, кто-то из ее учеников выжил?

В 1988 году, заполняя анкету на выезд за границу, в графе «Цель поездки» я написала
имя Фридл. И меня выпустили, впервые за 20 лет! Так я оказалась в Праге,
в Еврейском музее, где хранились детские рисунки и картины Фридл.

Раскрыв первую папку с рисунками, я поняла — моя жизнь изменилась. Куда
меня несет и что будет дальше?

С той поры прошло много лет. В списке профессий появилась еще одна графа
«историк». В этом качестве меня, в основном, и знают нынче. «Елена Макарова,
историк из Иерусалима». История занята прошлым, она собирает разрозненные
документы в цельную картину, связывает прошлое с настоящим.

Через терезинские рисунки я «попала» в школу Баухауз, где прежде училась Фридл.
Там она прослушала курс лекций Пауля Клее о детском творчестве. Клее говорил,
что маленькие дети, подобно первым художникам, оставившим нам на память
наскальные изображения, заняты созданием символической (знаковой) картины
мира, а не копированием реальности.

Я думала и писала об этом, не зная ни про существование Фридл, ни про педагогические
идеи Клее. Позже я прочла у Фридл: «Книга всегда пишется сообща,
даже если авторы незнакомы друг с другом и их разделяет 50 лет». Все правильно,
столько времени и прошло.

«Клее — неустанный творец, — писала Фридл. — Он обладает безудержной
силой, от которой захватывает дыхание, внутренним зрением, позволяющим
видеть насквозь и со всех сторон… Клее устанавливает свои, одному ему понятные
взаимосвязи между отдельными частями — будь то земля, небо, название
картины и изображенное на ней. Он — математик, имеющий дело не с цифрами,
но с величинами и связями между ними».

Чтобы рассмотреть «внутренним зрением, позволяющим видеть насквозь и со
всех сторон», все, что было нарисовано и прочесть все, что было написано в Те-
резине и о Терезине, нужно было сменить образ жизни, превратиться в архивного
червя, читать на чешском и английском. Зачем?

А тема все та же: свобода в неволе. Свобода и неволя. Внутренняя свобода.
Избавление от страхов. Возможно, обо всем этом можно думать и без всякой
связи с Терезиным. Возможно. Но меня на это вывели детские рисунки.

Прежде, работая с малышами, я сердилась на взрослых — ну что они вытворяют
с детьми! Теперь, после долгого перерыва, я вернулась к искусствотерапии,
но провожу ее с педагогами и воспитателями.

На семинарах, которые иногда длятся день, иногда неделю, мы погружаемся в
детство, в мир, где можно все, где все может быть всем. Где мы свободны и не
боимся быть глупыми или смешными.

 «По-моему, я сошла с ума, — прошептала мне на ухо журналистка, пришедшая
описать процесс со стороны, но тут же об этом забывшая — вам не кажется,
что я леплю лучше всех?» Другого журналиста я заметила танцующим вокруг
собственного рисунка — мы рисовали под музыку.

Стало быть, разбудить ребенка во взрослом не столь уж сложно.

В одном из долгих перелетов из Иерусалима в Лос-Анджелес я стала «лепить»
из бумажных салфеток. Просто чтобы руки занять. Стюардесса заметила это
и принесла мне целую упаковку. Потом ко мне подошла малышка, за ней мальчик
— и вскоре пассажиров, сидящих рядом и даже не совсем рядом, охватила
эпидемия салфеточной лепки. Лишь седой господин, около меня, поначалу оставался
безучастен. Но и он втихую начал мять салфетку. «Намял» целую лошадь
со всадником. «Если бы мама это увидела! — воскликнул он. — Она никогда бы
не поверила». И, продолжая лепить, он рассказал мне, что хотел стать хирургом,
а стал банковским клерком, поскольку мама вдолбила ему в голову, что у него
руки-крюки.

Как-то в начале перестроечной эры ко мне обратился некто Лебедев — попросил
поддержать его программу «Спасение детей через искусство и художественные
навыки».

Программа была написана скучно, но в глазах ее автора горел огонь платоновских
героев — искателей Грааля и изобретателей вечного эфира.

— Ориентировался на вас, — произнес он и выложил на стол мою книгу с пометками
на полях. Все оглавление было в кружочках и крестиках.

— Это я прорабатывал. Крестики — теоретические выкладки, кружочки — наглядные
примеры.

Кружочков было значительно больше.

Размышляя над тем, как построить эту книгу, я вспомнила Лебедева. Ну, думаю,
на этот раз крестиков выйдет больше. А получилось наоборот: почти одни кружочки
и всего пара-тройка крестиков. Возможно, тут нужен человек, который,
наблюдая за процессом, сумел бы удержаться от участия в нем. Я слишком вовлечена
в то, что происходит сейчас, сию минуту.

Двадцатый раз, как минимум, переписываю предисловие. Варится жаркое (может,
уже перегорело?), пора складывать вещи и лететь в Москву, а я никак не
могу поставить точку. Вот возьму сейчас и поставлю.

Не передавайте человеку знание, но старайтесь,

чтобы он получил способность сам доходить до него, — вот крайний

предел педагогики во всех степенях учения.

В.Ф. Одоевский

Самое глубокое наше и самое заветное — это наше детство,

в нас живущее, но от нас плотно занавешенное.

Мы забыли о нем, об этой изначальной близости со всем бытием,

когда мы приникали еще к жизни природы, забыли,

но оно продолжает жить в нас и в известные

времена неожиданно объявляется.

П. Флоренский

У меня есть одна штука, почему я до ста лет доживу:

я очень играть люблю.

Федя М., 4 года