Шестилетняя Настя — молчунья. Круглые глаза на продолговатом
лице. Редкие светлые волосы висят вдоль
худой шеи.

Стесняется, — думаю, — пообвыкнется и заговорит. А она молчит.
Смотрит на меня широко раскрытыми глазами и молчит.

Спросила у папы, как себя ведет Настя дома. Ответил сухо:
«Как все дети».

Смотрит и смотрит на меня девочка, кусает губы, что-то хочет
сказать, да рот зажат. Что с ней? И лепить боится. Ткнет
пальцем в пластилин, подымет голову от коробки и снова
смотрит.

Как-то мы лепили льва. Неожиданно и Настя его вылепила.
Я похвалила ее, попросила льва на выставку. Настя покачала
головой в стороны, вынула из коробки все брикеты,
разрезала каждый стекой, сложила из них ящик (или колодец?),
опустила в него льва.

— Теперь можно взять на выставку? — спросила я Настю.

Нет. Она сделала крышку, закрыла ею коробку.

Замурованный лев. Так Настя рассказала мне о себе.

Я предложила ей прорезать окошки в «доме». Нет.

— Может, слепишь петуха, чтобы лев по кукареканью узнавал, утро сейчас или
вечер.

— Ладно, — произнесла она. Это было не только первым словом, которое я от
нее услышала, но и знаком согласия. Она готова принять мою помощь.

После этого урока Настю перестали водить в студию. Я позвонила родителям.
«Мы не заинтересованы», — сказал отец Насти и положил трубку. И я вдруг представила,
как этот папа порет Настю ремнем. Ведь она такая запуганная!

На память остался ящик с ярким петухом на крыше. В нем замурован лев. А что
если «петух» своим кукареканьем «достанет» льва, тот взбунтуется, вырвется на
свободу и набросится на папашу. Но это так, сказки. На самом деле история эта
очень-очень грустная.